Мири Яникова

Элишева. "Мой остров Авалон"



Стихи Элишевы в переводах Мири Яниковой

Родина за морями



Девочка по имени Елизавета Жиркова появилась на свет в Спасске, недалеко от Рязани, 20 сентября 1888 года. Ее отец был учителем и издателем, православным христианином. Мама занималась музыкой, имела артистическую душу и по вероисповеданию была католичкой. Она родилась в России, но ее отец - дед Елизаветы - был ирландцем, который в юности сбежал из дома и женился на немке, воспитывавшейся в английской семье.

Мама Елизаветы умерла, когда ей было три года, после чего она переехала в Москву, в дом своей тети, маминой сестры. Это был дом, пронизанный Англией и английской культурой. И немецкая культура вместе с языком тоже витала там в воздухе. В Москве она закончила гимназию и затем, в 1910 году, фребелевские курсы учителей и воспитательниц.

Кем себя ощущала маленькая Елизавета в таком месте? Вряд ли она всерьез в детстве искала самоидентификацию, но, тем не менее, ей с самого начала казалось, что ее истинная родина находится где-то за морями, и уж точно не здесь, где она живет и ходит в гимназию.

В гимназии ее ближайшей подружкой оказалась еврейская девочка. Она бывала у нее дома, и однажды она пришла туда в пятницу вечером... Елизавете показалось, что она попала в свою сказку, в свою заморскую райскую страну! Мама подружки зажгла субботние свечи, все сели за накрытый стол. Когда закончилась трапеза, отец ее подружки начал рассказывать что-то о персонажах Библии, о которых она знала из уроков Закона Божьего. Но здесь, в этом сказочном месте, освещенном колеблющимся светом волшебных свечей, они ожили!

Жизнь юной Елизаветы обрела смысл. Ей казалось, что она находится так близко от своей мечты! Ее брат изучал и преподавал восточные языки, поэтому у них дома обнаружился учебник иврита, написанный на немецком. Девочка быстро выучила алфавит. Потом ей в руки попала газета на идише. Она смогла разобрать в ней несколько слов в рекламном объявлении - это были названия и имена. Она увидела, что частично понимает текст. Но в нем было столько незнакомых слов! Наконец, юной исследовательнице кто-то объяснил, что кроме идиша, который похож на немецкий и поэтому довольно просто читается, есть еще один еврейский язык - иврит.

Сказочная страна находилась за морями, но реально существовала! Она знала, что некоторые ее еврейские друзья и подруги собираются туда переехать. Это было немыслимо, но это было так!

Ее дочь Мира писала через много лет: "Мама вошла в иудаизм через язык иврит. Ей казалось настоящей мистикой то, что язык, бывший мертвым почти 2000 лет, возвращается к жизни благодаря некоему Элиэзеру Бен-Йегуде. Иудаизм был для нее чем-то вроде тайного общества. Ее брат был лингвистом, изучал и преподавал восточные языки, поэтому стало естественным то, что в 1913 году она пошла учить иврит в "Общество любителей древнееврейского языка"".

Елизавета изучала иврит в этом "Обществе" в течение двух лет с перерывами. В Москве все это "Общество", наряду с другими еврейскими организациями, располагалось в одной большой квартире. В их группе было около десятка учеников. Их молодой учитель решил также давать им уроки ТАНАХа. Эти занятия проходили в разных квартирах. Однажды на одну из квартир заявилась полиция, всех присутствующих переписали, после чего в их квартирах прошли обыски. Их обвинили в создании "революционной ячейки". У них у всех начались разного рода неприятности, а учителю, у которого не было "вида на жительство" в Москве, пришлось покинуть город.

"Тайные песни"



В 1917 году Елизавета уезжает в Рязань. К этому моменту она уже сильно увлечена идеей возрождения древнего иврита. Она ассоциирует себя с образом библейской Рут...

После февральской революции в Рязани проходят демонстрации, в ознаменование наступившей свободы. Елизавета стоит на обочине и видит в колонне группу молодежи, которая несет флаг с маген-давидом и поет "А-Тикву". - "Кто это такие?" - спрашивает один из стоящих рядом с ней прохожих. - "Это евреи", - поясняет ему другой. - "А что они поют?" - "Они поют то, что пели прежде на реках вавилонских..."

Здесь, в Рязани, она начинает искать, где можно было бы продолжить изучать иврит. Она больше не может жить без своей мечты о сказочной стране, которая, оказывается, где-то есть в реальном мире.

Она изучает вывески над магазинами - вдруг обнаружится где-нибудь ивритский шрифт. И вот таким образом она находит мастерскую изготовителя печатей. Тот дает ей адрес местного раввина. Раввин посылает ее к учителю иврита.

Учитель на самом деле оказался меламедом, обучавшим грамоте детей. Он дал ей сидур, чтобы убедиться, что она действительно уже имеет знания в иврите. После того, как она успешно прочитала ему по сидуру "Моде ани...", он согласился давать ей уроки. Но у него не было опыта преподавания взрослым, и к тому же из уроков он хотел извлечь и свою выгоду - когда еще предоставится возможность поболтать просто так с интеллигентной девушкой?

Через некоторое время этот учитель уехал из Рязани, а она продолжила поиски. От своих родных она узнала, что в городе живет некий "сионист". Однажды она увидела на одном из домов табличку с фамилией этого "сиониста" и постучала в дверь. Того, кого она искала, в Рязани давно не было, но зато она получила адрес другого учителя иврита. Уроки возобновились, но продвигались они медленно, в основном из-за отсутствия учебных пособий. Она занималась также дома, самостоятельно, по "Ивритской грамматике" Канторовича.

Ее последний рязанский учитель иврита оказался из Эрец Исраэль! Он закончил тель-авивскую гимназию "Герцлия", приехал в Россию, чтобы навестить родных, и застрял в ней надолго из-за начавшейся Первой Мировой войны. Он говорил на удивительном иврите - с эрец-исраэльским, сефардским произношением! Она увидела его на собрании сионистского кружка, а потом догнала на улице и заговорила с ним - с тем же самым сефардским произношением, которое уже прежде немного слышала на занятиях сионистов. Так на улицах Рязани впервые прозвучала беседа на современном иврите.

В годы Первой Мировой войны Елизавета работала в Комитете помощи еврейским беженцам. В эти же годы она выпускает один за другим два сборника своих стихотворений на русском языке - "Тайные песни" и "Минуты". Она подписывает их псевдонимом Э.Лишева.


Взяли сердце мое и закинули в даль,

подружили с чужою печалью,

и источит мне сердце чужая печаль -

только даль все останется далью.


Взяли душу мою с легкой грустью моей,

а вернули мне горе иное…

Не на мне ведь ярмо этих страшных цепей, -

отчего ж я не знаю покоя?


Я чужая своим - а чужим не нужна,

и не смею назвать их своими:

никогда не падет вековая стена,

лишь печалью своею я с ними…


Уже на этом этапе, из этого раннего ее русскоязычного стихотворения, видно, что она не собирается идти до конца, что ее интересует только сказочная страна в мечтах, и она не готова (и никогда не будет готова) растворить эту страну в своей плоти и крови... Это и станет потом трагедией ее жизни, жизни гостьи в раю...

"Я тут в полном одиночестве…"



Ее сборники выходят в издательстве "А-Цида". Издательство принадлежит Шимону Быховскому.

Быховский был ее учителем иврита в Москве, в "Обществе любителей древнееврейского языка". С момента их разлуки он буквально забрасывал ее письмами. Несколько долгих лет он добивался ее ответа на свое предложение руки и сердца. Елизавета ждала. По правде говоря, ее гораздо больше занимали мечты о далекой сказочной стране, чем свойственное другим девушкам ее возраста стремление устроить свою личную жизнь.

28 февраля 1919 года в газете "Хроника еврейской жизни", выходящей в Петрограде, появляется статья журналистки Фейги Коган. В ней идет речь о сборнике стихов, выпущенном Э.Лишевой. ""Тайные песни" - это песни о далеком Сионе, и поет их, с несомненной искренностью, поэт нееврейской национальности", - говорится в статье. - "Принеся в дар любимому народу тайные песни своей души, наш автор вправе был взять эпиграфом к своей книжке слова из книги Рут: "Народ твой - мой народ, и Бог твой - мой Бог"".

...Она никогда не произнесла в реальности этих слов. Она не присоединилась к народу, задавленная грузом множества обид, нанесенных ей в последние годы жизни...

В 1921 году она сдается перед натиском своего первого учителя иврита Шимона Быховского и соглашается выйти за него замуж. Они регистрируют гражданский брак.


В субботний час мне свеч не зажигать,

в час сумерек задумчивый и ясный

приход царицы тихой и прекрасной

мне радостной молитвой не встречать.


В ту ночь, когда встречает мир весну,

не поминать мне древними словами

тех, что пошли в далёкий путь рабами

и обрели - свободную страну.


И тот, кому душа принадлежит -

избранник мой пред Богом и пред светом, -

моей руки с торжественным обетом

серебряным кольцом не освятит...


Это стихотворение, как и приведенное выше, пока еще написано по-русски. Но почти сразу после выхода своего второго русскоязычного сборника она начинает публиковать в газетах и журналах стихи на иврите, в сефардском ритме. Она загипнотизирована ивритом и не может без него жить. Она переводит на русский язык Йегуду а-Леви и рассказы Бренера.

"Рут с берегов Волги"



"Во мне живут две души, русская и еврейская, и вторая все больше овладевает мною", - такую подпись она поставила под одной своей фотографией. Позже она писала в мемуарах, что сионисты притягивали ее своей верой и борьбой, а у нее в то время не было ничего, что могло бы заполнить ее душу. Через год после замужества она пишет из Рязани одному из своих знакомых: "Я тут в полном одиночестве, у меня нет ни друзей, ни родных..."

Она всю жизнь будет испытывать благодарность по отношению к своему мужу, который до самой его смерти был для нее великолепным "импресарио", полностью отказавшимся ради этого от реализации собственного литературного таланта.

Заводила ли она романы? В 1928 году она пишет из Тель-Авива своему другу: "Ты мне завидуешь? Я всегда нахожусь среди вещей, которые мне не принадлежат. Люди, которых я люблю - один из них находится в Москве, и я уже никогда не смогу даже прикоснуться к его руке, а второй в Париже, и я видела его всего полтора дня после десятилетнего перерыва, а третий... и т.д."

Возможно, из своих влюбленностей она всего лишь черпала творческое вдохновение...

В 1924 году у Быховских родилась дочь Мэри Литл (Мира). Менее чем через год они уехали в Палестину.

Литературный критик Й.Шимони писал о ней: "Чудо такого успешного овладения чужим языком должно перекрыть другое чудо, заключающееся в том, что неясные душевные порывы заставили чужестранку с берегов Волги с такой любовью и интересом посвятить себя ивритской литературе". А еще через несколько лет М.Унгерфельд вторил ему: "Что заставило дочь великого народа однажды поменять язык Пушкина и Толстого на другой язык, и перенести свою музу с берегов Волги на берега Кинерета?" Очевидно, что эта загадка так и не была никем разгадана.

Ее называют "Рут с берегов Волги". А ее новым именем становится ивритский вариант ее собственного имени - отныне она Элишева. Она уже и прежде примеряла это имя к себе, подписывая сборники своих русскоязычных стихов псевдонимом Э.Лишева.

Первый ее литературный вечер прошел сразу же после их приезда, летом 1925 года, в Тель-Авиве. Затем последовали еще вечера, при большом скоплении народа, в Тель-Авиве и в Иерусалиме.

Йосеф Клаузнер выступает в Иерусалиме с лекцией о ее творчестве. Он говорит о том, что Элишева на сегодняшний день - почти единственная ивритская поэтесса, и при этом она та, кто наблюдает за еврейской жизнью со стороны и видит в ней свет, неразличимый изнутри, скрытый от тех, кто находится в гуще событий. Он хвалит ее за то, что она пишет свои стихи в сефардском ритме.

В зале находится приехавший ненадолго в Эрец Исраэль по делам Шауль Черниховский, уже ставший к тому времени, наряду с Бяликом, ивритским классиком. Вот он как раз еще долго не откажется от ашкеназского ритма и не будет торопиться переходить на "сфарадит". Клаузнер приводит ему в пример Элишеву...

Одним из ключей к ее успеху как раз и было то, что она сразу же, как и Рахель, начала писать с сефардским ударением. К тому времени этого пока еще не делал почти никто.

Семья поселяется в Тель-Авиве. Шимон Быховский сразу же основывает издательство "Томер", в котором выпускает один за другим стихотворные сборники и сборники рассказов своей жены.

Первый сборник ее стихотворений под названием "Кос Ктана" расходится моментально. В течение двух лет он переиздается три раза. Ни один сборник стихов на иврите еще не пользовался к тому времени в Эрец Исраэль такой популярностью. Подобного успеха не удостоились ни Ури Цви Гринберг, ни Авраам Шленский. Представители "поколения Бялика" с изумлением и интересом, а некоторые и с нескрываемой завистью, следили за происходящим.

В издательстве "Томер" выходит также роман "Переулки". Героиня этого единственного романа Элишевы ходит на литературные вечера и на одном из них знакомится с евреем, влюбляется в него и начинает брать у него уроки иврита. Он женат, и романа между ними быть не может, но общение с ним приводит ее к мысли об эмиграции. Казалось бы, это немного переделанный сюжет из ее собственной жизни... Но это не так. Элишева не влюбилась в человека - она влюбилась в идею, в некую сказочную далекую страну. Если она хотела рассказать здесь о себе, то как раз это у нее не получилось.

Все книги Элишевы пользуются успехом, приходится несколько раз допечатывать тираж. Их переводят на другие языки.

"Ее имя - галут"



Начинаются ее выездные "гастроли", в которые она ездит иногда одна, а иногда вместе с мужем. В городах Восточной Европы друзья Быховского собирают публику на ее вечера, которые неизменно идут с аншлагом.

Она едет в Западную Украину, Польшу, Литву, Латвию, Эстонию и даже, в 1928 году, в Париж. Вечера на заграничных сценах проходят так: сначала Элишева читает свои стихи на иврите, затем кто-нибудь читает их вторично в переводе на местный язык, потом исполняются романсы на ее стихи, и в конце она выступает со своим заключительным словом.

В 1927 году она была в Варшаве одновременно с Зеэвом Жаботинским. Газета "А-Цфира" посвящала обоим этим визитам равное количество строк и колонок и публиковала отчеты о них на тех же полосах. Речи Жаботинского и стихи Элишевы находились рядом друг с другом...

Именно в это время она пишет из Польши одному из своих друзей: "Этот шум далек от меня, он меня подавляет. Все это реклама, все это глупость. Моя радость всегда находится в вещах, которые мне не подвластны".

...Она не собирается соединяться с вполне подвластной ей реальностью. Еще в 1925 году, сразу после приезда в Эрец Исраэль, она написала стихотворение под названием "Галут", которое для нее стало, можно сказать, программным. В нем есть она - и есть "вы", те, к кому она обращается, те, кто в конце концов обрел свою родину, - притом, что она свою так и не обрела:


Скитальцы повсюду, ушедшие в дали,

в чужих городах и по всей земле,

вы носите в сердце сгусток печали,

на вашем челе - тысячелетий след.


Стремились души всех поколений

в место, что святостью озарено,

в слове "родина" - гордость ваших стремлений,

и всю печаль вместило это слово одно.


Ну а я храню в своем сердце скромном

память самых разных мест и минут,

и я знаю - моя земля огромна,

нежна и прекрасна, ее имя - "галут".


Я глаза обращаю к закатному свету,

вы стремите к востоку сердце свое.

Кто же скажет нам всем, что родины нету?

Та страна в небесах - примите ее!


Позже литературный критик Дан Мирон выскажет свое мнение об этих строках. Он напишет: "Евреи ищут тяжелый труд и творчество на маленькой земле и готовы ради этого отказаться от духа странствий, в том числе духовных. Это полностью противоречит тому, что нужно тут автору-поэтессе. Здесь "я" и "вы" не просто разделены - они противоположны".

Вечер поэтесс



В конце 20-х годов брат поэтессы Рахели, Яаков Сэла, устроил "вечер поэтесс", на котором выступили в том числе Рахель и Элишева. Неизвестно, был ли это единственный раз, когда они встретились друг с другом в одном и том же месте и в одно время. Возможно, они встречались и еще несколько раз на различных литературных вечерах и мероприятиях, на которые Рахели, измученной туберкулезом, изредко все же удавалось выбраться.

Они обе, Рахель и Элишева, были первыми среди тех, кто начал сразу же писать ивритские стихи в новом сефардском произношении. Третья участница вечера, Йохевед Бат-Мирьям, еще в течение нескольких лет, до середины 30-х годов, по-прежнему писала в ашкеназском ритме.

Имеются два высказывания Рахели, касающиеся Элишевы, и первое из них, отправленное в письме к сестре Шошане, относится к 1925 году, когда она только что начала вести свою стихотворную колонку в "Даваре", - то есть стремительная волна народной любви, которая на нее вскоре обрушилась, все еще была на подходе, и, возможно, она сама пока не была уверена в себе как в поэтессе. В письме 1925 года она пишет: "Талантливой, по словам Черниховского, быть не так уж сложно, ведь, кроме меня, еще только три женщины пишут стихи на святом языке - Элишева, Бат-Мирьям и Эстер Рааб. По-моему, я выше Бат-Мирьям, сопоставима с Элишевой и ниже Эстер Рааб..."

Второй раз Рахель упоминает Элишеву в 1927 году, и очевидно, что за прошедшие два года она поменяла свое мнение по поводу равновесия чаш весов, на которых взвешивается их талант. В статье, опубликованной в "Даваре", рассуждая о "простоте выражения" в поэзии, она утверждает, что эта простота может "искупить недостаток возможностей, как, например, в стихах Элишевы".

Ни к одной из них двоих - ни к Рахели, ни к Элишеве, - судьба не проявила жалости. Время требовало от тех, кто строил новую страну, и от тех, кто создавал новый язык и новую поэзию, полной отдачи, для которой нужно было здоровое тело и здоровый дух. Рахель, полностью включенную на духовном уровне в созидание и строительство, которое происходило вокруг, подвело тело - ее, только и мечтавшую о работе на земле на благо своего народа, ослабила, а затем забрала болезнь. Элишеву подвел дух... Она не была здесь "своей". Она находилась среди тех, кому она была "не нужна", по ее же собственному утверждению. Она проживала в Эрец Исраэль так, как будто бы находилась в своей придуманной в детстве сказочной стране, в роли гостьи, и страна эта, поначалу проявившая по отношению к ней бурное гостеприимство, с течением времени начала выказывать понятное равнодушие к посторонней...

"Вчера я познакомилась с Элишевой…"



Примерно в это же время, во время очередных своих гастролей, в Ковно, Элишева вдруг получает из рук в руки стихотворение одной местной гимназистки - и уносит его с собой, чтобы еще раз внимательно перечитать. Гимназистку зовут Лея Гольдберг.

"Вчера я познакомилась с Элишевой", - записывает семнадцатилетняя Лея 7 мая 1928 года в своем дневнике. - "Она производит прекрасное впечатление. Простая, скромная, окружающая шумиха ее не коснулась. Она еврейская, ивритская, как будто бы она всегда была еврейской - всю жизнь. Она жалуется на то, что между писателями нет единства. И нет никакого взаимодействия между читателями и писателями. Нет подходящих изданий. Если бы они писали проще, если бы они думали о читателях, а не о самих себе. И так далее... Я слушаю ее и сожалею. Эта литература пока еще такая молодая, и уже... Неужели мы действительно не можем сделать что-то важное?"

На следующий день Лея пишет снова: "Вчера я опять была у Элишевы. В комнате был также ее муж - Быховский, он друг Гнесина. Я показала им свои стихи: "Закат" и маленькое стихотворение "Перед весной". Он прочитал, ему понравилось. А она посмотрела и сказала, что она понимает в стихах только их техническую сторону. Когда она увидела в моем стихотворении рифму "берешит" - "харишит", она произнесла: "Интересно, что скажут поздние критики. Я тоже воспользовалась этой рифмой (и она прочитала строчку из своего стихотворения). Или это естественно для языка иврит? Это прекрасная рифма, и всего лишь раз в жизни можно написать такую вещь". Мне было неприятно это слышать. Как можно в стихотворении выделять в первую очередь технику? Нет сомнения, что она очень важна, но она не является самым главным. Ведь и рисунок, а не только рифма и ритм - это техника, а она как будто этого не видит. Она оставила стихотворение у себя и сказала, что будет читать его еще. Свое мнение она не высказала. Я не знаю почему, но когда я вышла от нее, я была уверена, что я смогу писать, что у меня есть талант, что когда-нибудь я буду писать очень хорошо..."

"Элишева здесь, Элишева там!"



Многие не могли простить Элишеве ее популярность. Вероятно, многие ей завидовали. В 1927 году в журнале "Ктувим" появляется статья о ней: "Вечер Элишевы! Утро Элишевы! Элишева здесь, Элишева там!" Авраам Шленский и Элиэзер Штейнман, два молодых бунтаря, издававшие "Ктувим" и пытавшиеся идти против "линии Бялика", не желали иметь ничего общего с Элишевой, которая, несмотря на фактический отход от этой самой линии, выражавшийся в сефардском ритме, которым она пользовалась в своих стихах, все же принадлежала идейно к старой бяликовской школе. А скорее всего, ей было не до того, чтобы определять свою принадлежность к школам, - ей, чужеземке, просто надо было удержаться в местном поэтическом поле.

В 1929 году она пишет книгу об Александре Блоке под названием "Поэт и человек". Она утверждает, что Блок видел себя частью целого и говорил не "я", а "мы", и это было главной составляющей его величия. "Когда человек перестает заниматься своей собственной маленькой жизнью, своими обидами и несчастьями, когда он находит в себе силы выбраться из узкого круга под названием "мое" в то место, где находится "наше", только тогда он найдет путь к собственному счастью". Конечно же, она писала о себе. "Я чужая своим, а чужим не нужна..."

В 1930 году Шленский публикует длинное, из семи четверостиший, стихотворение под названием "Речь Элишевы": "Все обустроить - это главное! / И чтобы муж рекламу дал! / И паутина та рекламная / все обеспечит навсегда!.." Элишева не реагирует, но принимает все близко к сердцу.

Возможно, ей не могли простить и того, что она была англичанкой, не только по происхождению, но и по воспитанию. Англичан, по понятным причинам, в Эрец Исраэль не очень жаловали.

В 1931 году Элишева с мужем поехали в очередное гастрольное турне. Оно длилось целый год и закончилось в Кишиневе. На этот раз все было не так, как в прежние годы. Во многих городах их друзьям так и не удалось собрать публику на поэтический вечер. Уже давно доходы семьи от книг и выступлений начали падать, по мере того, как проходила мода на "Рут с берегов Волги".

Шимон Быховский умер 6 июля 1932 году в Кишиневе. Дочь Мира писала, что у него произошел инфаркт. Из некоторых писем Элишевы, из намеков, имеющихся в них, можно сделать вывод о том, что на самом деле он покончил самоубийством. Как и в других подобных случаях, истина никогда не станет известной. Мира запомнила похороны, прошедшие прямо на месте, в Кишиневе, и речи, которые произносили друзья ее родителей, и еще она запомнила, как мама потеряла сознание после похорон. Элишеве было в это время 44 года, Мире - 8 лет.

Они с дочерью вернулись домой. Оказалось, что у издательства "Томер" большие долги...

Она попыталась устроиться на работу в Центральную библиотеку "Шаар Цион", но ее туда не взяли.

"У нее не было друзей, не было мужчины в ее жизни после смерти папы, ее профессиональные занятия были заброшены, и у нее не было источников дохода", - вспоминает Мира.

Шесть яблок



По поводу источников дохода - это не совсем так. Элишева обратилась к Бялику и к другим издателям с предложением выпустить книгу ее новых стихов. Большинство издателей ей даже не ответили.

Но Бялик ее не бросил - если бы он ей не помог в такой ситуации, он перестал бы быть самим собой - всеми обожаемым национальным поэтом Бяликом, мягким и отзывчивым человеком. Безусловно, он относил Элишеву к провозглашенному им "хору пророчицы Мирьям". В дни, когда она оказалась в безвыходном положении, он оказал ей очень существенную поддержку и фактически спас от голода. Как и положено "рабби", он заботился обо всем Доме Израиля. И о "хоре Мирьям" тоже. И о пришельцах. И о пришелицах…

Он добился для нее ежемесячной помощи из одного еврейского благотворительного фонда, находящегося в Нью-Йорке. Она получала оттуда 15 долларов в месяц, и вдобавок к этому еще немного от Союза писателей. Она подрабатывала также переводами с английского и русского на иврит, и иногда писала статьи. И все же в какой-то период, чтобы выжить, ей пришлось стать прачкой и стирать чужое белье.

Один из тель-авивских богачей, владелец дома в Шхунат Монтифьери, разрешил ей бесплатно поселиться в маленьком бараке во дворе дома. "Ясно, что я чувствую себе очень одинокой здесь и в жизни вообще", - писала она Гершому Шофману через месяц после смерти мужа, - но если ты хочешь знать правду, то так же было и раньше, в течение всех лет, что мы жили в Эрец Исраэль. Есть люди, которым в Судный День, видимо, придется ответить за все это..."

Авраам Бройдес приносил ей раз в месяц небольшой чек от Союза писателей. Он рассказывал, что ее барак в бедном районе Тель-Авива стоял на пустом дворе, на песке, вокруг не было ни одного дерева. Во время дождей в комнату можно было попасть только по лестнице, приставленной к окну. "Вот газовый баллон, примус и чайник. На гвозде висит полотенце, в подсвечнике - половинка свечи", - писал Бройдес. - "В середине комнаты стоит стол, на нем тарелка, и на ней - зачерствевший кусок хлеба, крошки сыра. Пустая бутылка молока. В углу занавеска закрывает кровать с железным остовом, покрытую одеялом, а рядом деревянный диван и низкая тумбочка... Глаз останавливается на книгах Анны Ахматовой, Александра Блока, сборниках рассказов Гнесина и Шофмана."

Однажды ее навестила поэтесса Анда Амир-Пинкерфельд. "Она заставила меня взять шесть прекрасных больших яблок и немного белого хлеба. Эти яблоки я потом ела целую неделю, и до сих пор я доедаю последний их кусок. Она, видимо, не могла себе представить, что человек сможет растягивать ее дар на такой долгий срок и питаться почти исключительно им целую неделю", - писала Элишева дочери.

Она экономила на хлебе, чтобы иногда ходить в кино. Больше всего она любила английские фильмы...

"Последний свет небес"



…Мира Литл с отличием окончила гимназию "Герцлия". Во время войны она служила добровольцем во вспомогательной женской части британской армии. В Египте она познакомились с британским солдатом и вышла за него замуж.

"Были люди, которые пытались помочь маме, но она была гордым и непростым человеком, со своими принципами, - вспоминала дочь Элишевы. - Она была очень критична по отношению к другим. Ее раздражало, что существует коррупция, что каждый думает только о себе. Ничего удивительного, что ее сторонились. И в вопросах любви она стала циничной. В качестве взрослеющей девушки, я как-то раз спросила ее о чем-то, касающемся любви между мужчиной и женщиной, - действительно ли это так прекрасно. И она, - та, что была поэтессой, воспевавшей любовь, - посмотрела на меня и сказала: любовь? Это ужасное преувеличение".

Она и в стихах писала об этом, за много лет до того, как дочь спросила ее о любви:


Любви голубка - там, на крыше,

на крыше за окном,

и ветерок над морем дышит

легко и озорно.


Но час пройдет - и что осталось?

голубка та заснет,

и поместит на сердце старость

отныне тяжкий гнет.


И можно плакать в одиночку

в пришедшей тишине -

об этих рукописных строчках

и просто - обо мне.


Любви голубка, спи отныне,

вот ветерок исчез

и вечер подошел, и стынет

последний свет небес...


После смерти мужа Элишева не опубликовала ни одного стихотворения. Прекратились ее литературные вечера. Но в 1938 году, в честь ее пятидесятилетия, Союз писателей провел еще один ее вечер, юбилейный. Яаков Фихман поместил в "Мознаим" статью о ней. Единственными ее новыми публикациями за эти семнадцать лет оказались критические статьи и переводы.

Ей казалось, что к ее творчеству никто никогда не относился всерьез, всех занимало "чудо" ее появления в Эрец Исраэль в качестве ивритского автора (и, возможно, отчасти так и было, и до сих пор это так - исследователей больше интересует Элишева как явление, а не творчество Элишевы). На просьбу одного из журналистов в очередной раз что-то рассказать о себе она с горечью ответила: "И что вы хотите написать обо мне? Я уже читала о себе много разных странных вещей... "Она гойка, гойка!" - говорите вы, - "и она пишет на иврите!" В первые годы после моего приезда сюда, когда обо мне так говорили, - в этом была доброжелательность и искренность. Но сейчас я больше не могу этого слышать".

"Холод прекраснейшего дня"



В 1946 году несколько ее друзей-писателей опять вспомнили о ней. Они издали сборник ее стихов, написанных в 1922-1928 годах, и после выхода книги организовали в честь нее литературный вечер.

Шошана Блувштейн, сестра поэтессы Рахели, вспоминает, что на сцене Элишева всегда была неотразима. В 1946 году этого ее появления на сцене очень ждали, но она, после долгого перерыва, выглядела несчастной и измученной, хотя и держалась мужественно.

Шошана пыталась помочь ей найти работу. Везде ей отвечали - переводы с английского и русского? Если будут, то обязательно дадим...

С Элишевой, по словам Шошаны, было не просто подружиться - она была язвительной и все критиковала. Шошана утверждает, что, возможно, им удалось сблизиться, потому что Элишеве нравилось, как она играет на фортепиано. Она сама тоже играла, ее когда-то научила ее тетя, которая была учительницей музыки.

Как-то Элишева сказала Шошане, что если бы ей домой приносили немного еды и ей не надо бы было заботиться об этом, она бы много писала. Она говорила, что носит в голове целые книги. В конце жизни она писала мемуары на иврите и переводила свой роман "Переулки" на русский язык.

Разочарование и горечь Элишевы в конце концов отравили ей душу. "Однажды я создам целую поэму, - писала она дочери, которая служила в это время в британской армии, - об истории всех двадцати лет моей жизни здесь... как меня использовали для разных целей... и как я достигла статуса "лишнего человека", "бездельника", "того, кому недостает энергии и инициативы"... и того, кто не подходит по характеру к темпу жизни "нового ишува", который тут создается. Короче, того, что они с уверенностью определяют как "человека, который не может помочь самому себе".

У нее есть стихотворение, которое можно истолковать двояко, и неясно, имела ли она в виду его не очевидный смысл, или, возможно - совсем и не заметила его?


Нет со мною матери, и не будет сына.

Солнце посылает мне тайную любовь,

счастье ожидает на тропе любой,

но нет со мною матери, и не будет сына.


Иду я в одиночестве, дорога далека,

иду с высоко поднятой и гордой головой,

и ветер на лице моем, - ведь правда, он живой,

и нет руки, ласкающей так, как его рука?


Вот осень начинается. Мой мир - благословенный,

с земли благословенной урожай собрали хлеба,

и вся эта земля - как отдыхающее небо,

великолепье вечности и золотых мгновений.


Пусть прежде сердце ныло, - теперь оно пустынно.

И нет любви - лишь холод прекраснейшего дня.

Стук собственного сердца - чужой он для меня,

ведь нет со мною матери, и не будет сына.


Ветер на иврите - "руах". Иначе это слово переводится как "дух"... Не являются ли эти строки очень зашифрованным выражением сожаления о том, что она когда-то, на самой заре своей жизни, отказалась от христианства, от своей естественной среды? Или же не надо искать скрытого смысла - ведь у нее и в самом деле не было матери и не было сына...

"Здесь нашла я Родину опять"



В 1948 году Элишева оказалась в Тверии, где пыталась лечить воспаление суставов в местных горячих источниках. Но вскоре она попала в больницу, где выяснилось, что она больна раком.

Одна из медсестер знала русский язык. Рассказывают, что перед смертью Элишева попросила ее говорить с ней по-русски, потому что она хочет умереть "со словами своей родины на устах".

27 марта 1949 года ее не стало. В "Хевра Кадиша" (похоронном бюро) выяснили, что она так и не прошла гиюр (для многих это оказалось неожиданностью). Поначалу приняли решение похоронить ее на местном кладбище для бедняков. Но об этом вовремя узнали в Союзе писателей. Авраам Бройдес срочно выехал в Тверию с письмом, подписанным Яаковом Фихманом, Давидом Шимановичем и Ашером Барашем, в котором было сказано, что умершая - знаменитая ивритская писательница, и нужно уважать честь мертвых, а также хорошо бы предотвратить общественную бурю. "Хевра Кадиша" отдала им тело и разрешила произвести захоронение на любом кладбище.

Квуцат Кинерет отозвалась на их просьбу. Элишеве было предоставлено место на кладбище киббуца прямо рядом с Рахелью.

Над Кинеретом вставало солнце. День за днем оно приходило и продолжает приходить к ней из той сказочной страны, в которую она стремилась, и в которую так и не попала.


Тихо, тихо, - вот волна уснула,

спит Кинерет в вечной немоте.

Чайка белоснежная сверкнула,

над водою тень ее мелькнула,

задрожала в сердце песни тень.


Гладь зеркальна в серебристой раме

гор высоких - берегов своих,

и Кинерет в небеса взирает,

а волна тихонько обсуждает

тайны мира - кто услышит их?


Эту тишь я не побеспокою,

песней ли ее мне пробуждать?

сяду между небом и водою,

здесь конец пути, земля покоя,

здесь нашла я родину опять.

Эрец Исраэль и "Эрец Авалон"



В 1953 году литературный критик Натан Горен (Гринблат) писал: "Эта чужая поэтесса пишет на нашем языке, ходит по нашей земле, но какая-то невидимая тень витает над ее тихими шагами, которые порождают такое печальное эхо. Еще в начале ее пути к нам из ее уст вышли замечательные слова о том, что ее просторная, прекрасная и полная услады родина называется "галут" ("изгнание"). И когда она говорила об этой далекой родине, в ее словах проявлялась тревога и глубокая меланхолия. О нас она говорила - "вы", то есть она - не мы, и даже если в ней и было желание солидаризироваться с нами на нашей родине, то она не имела в виду настоящую "земную" родину... Даже в ее прекрасном стихотворении "На берегу Кинерета" она говорит только о своей душе, которая "нашла свою родину". Но это не родина для жизни и творчества, для освобождения, не та родина, на которой можно реализовать себя. Существует скрытая преграда, встающая между ней и окружающими ее".

Еще через восемь лет, в 1961 году, Йешурун Кешет напишет об Элишеве: "Возможно, она искала всю жизнь свое второе потерянное отечество, потерянную в детстве мать, внутреннюю родину в своем воображении, ту, которая отличалась от реальной родины, искала, прежде всего, близкого чужого, странного и дорогого. Эта ее принадлежность, самая настоящая принадлежность, к выдуманному неизвестному миру прорастила в душе этой мечтательной русской девушки, чувствительной и тянущейся к высокому от посредственности, желание отдаться освобождающему чуду, эмоциональную готовность идти за чужим, воплощающим самое-самое внутреннее. Это было романтической основой в ней, выраженной одновременно в ее поэзии и во всей ее жизни".

...Элишева воспитывалась в доме своей тети-англичанки, на культуре, приверженцы которой мечтали о далеком мифическом острове Авалон, о Земле Авалон. Она очень глубоко впитала в себя эти видения и мечты. Она всю жизнь туда стремилась... Она туда не попала. Те, кто воссоздавал и поднимал из пепла Землю Израиля, в конце концов исполнили свою мечту. Но они не смогли осуществить мечту чужестранки, которой когда-то привиделись здесь издали очертания Земли Авалон, того мифического Высшего мира, мира добра и милосердия, в котором излечивают все раны...

Возможно, поэтому она так никогда и не выразила желания пройти гиюр и присоединиться к Народу Израиля.


Час сумерек настанет -

и тропка на воде

возникнет золотая -

к земле, что нет нигде,


и песнь исполнит плавно

и тихо небосклон,

которую прислал мне

мой остров Авалон.


Мечты к тебе стремятся,

страна надежд пустых.

На миг лишь растворятся

врата, - исчезнешь ты,


но тропка золотая

проляжет на волне,

и тихо песнь растает

в уснувшей вышине.


Страна моя прекрасна,

суббота в ней всегда,

здесь сердцу вечный праздник,

здесь не страшна беда.


Мечты к тебе стремятся,

страна надежд пустых.

На миг лишь растворятся

врата, - исчезнешь ты…


Стихи Элишевы в переводах Мири Яниковой


© Netzah.org